Вечером врач велел Грегу ехать домой отдыхать. Тот не соглашался уйти до тех пор, пока ему не пообещали позвонить, если в состоянии Джил возникнут какие-нибудь изменения.

По дороге домой, сидя на заднем сиденье такси, Грег все время вспоминал, какой беззащитной выглядела Джил на больничной кровати. Это видение не покинуло его, даже когда он, очутившись в своей квартире, опустился на смятую постель, все еще хранившую терпкий запах Ритиных духов.

В памяти Джил прошедшие после операции сутки сохранились в виде смутных воспоминаний о том, как медсестра заходила проверить капельницу, заменить опустевшую колбу с раствором и вколоть обезболивающее. Обрывки фраз, которые бормотала Джил, были совершенно невнятными, но медсестра, казалось, отлично понимала их.

Джил очнулась только на следующее утро. Когда она открыла глаза, то первое, что она увидела, был Грег, сгорбившийся на стуле рядом с ее кроватью. Она слабо улыбнулась:

– Я всегда не любила эту рубашку, – медленно проговорила она.

Грег оглядел свою бледно-лиловую в салатовую клетку рубашку.

– А что в ней такого? – спросил он, скрывая за этим вопросом огромное облегчение, которое испытал при звуке ее голоса.

– Ты похож в ней на уличного торговца на перекрестке.

Тут Джил обвела взглядом палату и увидела стоящие где только можно вазы с цветами, и глаза ее изумленно расширились.

– А ты говорила, что тебя никто не любит! – Грег, улыбаясь, смотрел на нее. – Может, попросить, чтобы мне тоже вырезали аппендикс?

Джил не смогла подавить зевок.

– Тебе же его вырезали еще в школе. Тебе крупно не повезло, приятель, обратно они не отрастают.

– Хочешь пить?

Джил кивнула, уже успев заметить, что не может свободно шевелить рукой, к которой подведена капельница. Вообще не предполагалось, видимо, что она будет особенно двигаться.